Холодный осенний день. Небо затянуто тучами. Ни одного солнечного луча — городская улица серая, как никогда. Пройдя по ней, можно увидеть городской рынок. Люди кутаются в плащи, стараются до дождя найти необходимое. У одной из стен разместился небольшой стол с вышитыми картинами. Рядом с ним — несколько холстов в простых рамах, прислонённых к стене. А вот и художница — за мольбертом, на шатком табурете. На рукаве куртки виднеется нашивка одного из казначейств. Лицо печальное, как будто отражающее суть погоды — без надежды на солнце.
По одному из переулков, нагруженные книгами, пробираются двое: поэт, примерно двадцати шести лет, и девочка-подросток. Идут медленно, часто останавливаясь, рассматривают всё вокруг. Поэт что-то говорит своей спутнице, та внимательно слушает и изредка что-то отвечает. Беседа напоминает урок. Давайте прислушаемся: может, узнаем что-то важное для нас.
— Самая большая опасность для поэта, наряду с гордыней — это творить без сердца, без души, ради нескольких золотых приукрашивать пороки и чернить добродетель. Вам, должно быть, известны образцы подобного творчества.
— Да, известны. Я поняла вас, дорогой брат, — тяжёлые книги оттягивали девочке руки. Их было всего три, но довольно внушительных. Утешало то, что поэт нёс пять. И в придачу — запас пергамента и чернил. — Вы уже сказали, что поэт должен замечать всё, потому что каждая деталь может стать решающим штрихом, способным передать суть образа. А что можно сказать о человеке, который не находит понимания в семье? Может такой человек творить?
— Опираясь на знакомые образы — может… Если найдётся хотя бы один человек, которому будет небезразлично творение. Впрочем, вы натолкнули меня на интересную мысль. — Поэт остановился и строго взглянул на девочку. — Как вы думаете, чем отличается гениальность от таланта и талант — от посредственности? Опытом? Навыками? Или все три состояния — врождённы?
— Признаться, в детстве я думала, что они врождённы, но сейчас понимаю, что ошибалась… — смутившись, сестра умолкла.
— Вот к какому выводу я прихожу. Обыватель ограничен чужим мнением — родных, друзей, товарищей по цеху и тому подобных. Сотворить что-то новое ему не хватает смелости — а вдруг пострадает его репутация? Не таков талантливый человек. Если у него есть возможность — он проявит свой талант. Но и его могут ограничить законами жанра или стиля. Кроме того, талант может проявляться стихийно — сегодня есть, а завтра пары деталей не можешь связать без усилия… Ах, простите. Я имел в виду, что просто талантливый человек может зависеть от настроения. В одно время он может загореться идеей, а чуть погодя — опустить руки…
— А что же отличает гениальность от таланта? — напомнила девочка. — Ринглан, вы ведь к этому вели.
— Да, Синтия. Сейчас мы к этому подойдём. Как я уже сказал, талантливый человек подвержен влиянию настроения. Его может швырять от уверенности к унынию. А непризнание может даже сломить. Гений тем и отличается от таланта, что у него есть смелость в своих произведениях открыть душу. Всё равно, как примут его обыватели — он будет снова и снова стараться донести свою мысль до людей. Полезную критику он примет с благодарностью, а всяческое злословие пропустит мимо ушей. Гений прежде всего честен — перед собой и другими. И поэтому он всегда трудится — будь то музыкант, художник, учёный, маг или поэт. Трудится и вкладывает в работу душу. Только тогда песня воодушевляет, картина — оживает, а заклинание — становится настоящим заклинанием, а не мёртвым набором слов. Хотите увидеть талант? Сейчас увидите. Талант, усердно работая, может стать гением. Но без усилий есть опасность превратиться в посредственность и бездарность. Верьте в свои мечты, ищите путь их воплощения — только тогда вы проживёте жизнь по-настоящему. — Поэт перевёл дух и добавил: — И главное — гений не зависит от мнения ограниченного большинства. Это значит — то доброе, что он посылает миру, переживёт его…
Пока длился этот монолог, герои вышли к рынку. Людской поток постепенно редел. На город наползала большая грозовая туча.
— Значит, гений выше толпы… А талант мы сейчас увидим? — Синтия посмотрела на небо. — Погода портится…
— Думаю, погода нам не помешает. — С высоты своего немалого роста Ринглан уже видео стол, картины и мольберт. — Не отставайте.
— Стараюсь… — Девочка перехватила книги поудобнее и заспешила вслед.
Подойдя к мольберту, поэт приветствовал художницу:
— Доброго дня, сударыня. Надеюсь, мы вам не слишком помешали?
— Нет, отчего же. — Она отложила кисть и встала, оказавшись на голову ниже Ринглана. — Я видела вас вчера. Вам показались интересными мои картины?
— О да. Поэтому я пришёл не один. Нужно сказать, что не каждый день можно увидеть такие чудные образы, — он показал на картины, — запечатлёнными. Позвольте представиться — моё имя Ринглан. А это Синтия — она сочиняет песни, в том числе и на мои стихи.
Девочка поклонилась.
— Глори. Одна из казначеев, которых так много в этом городе. — Художница с грустью показала нашивку. — Сегодня у меня свободный день. А поскольку дома моих картин видеть не желают, пытаюсь их продать — хоть какую-то пользу принесут…
— Как же так? — Ринглан ещё раз оглядел картины, замечая, с какой старательностью прорисованы детали. Быть может, не всегда удавались некоторые пропорции, перспектива или свет, зато одежда персонажей поражала красотой орнамента. Лица, в большинстве случаев, были мягкими и добрыми — как бы светились изнутри. Впечатление усиливали глубокие глаза. — Неужели вы не находите поддержки — с таким талантом?
Глори горько усмехнулась:
— С талантом? Меня долгие годы убеждали, что я бездарность. Всё это — плод исканий и подражаний. Я хотела поступить в ученицы к художнику, но родители заставили выучиться на казначея. — Она посмотрела на нашивку — теперь уже с отвращением. — Впрочем, как и сестру — и это едва ли не единственное наше сходство.
— Это всё равно, что делать из музыканта — рыбака или кухарку! — возмущённо встряла Синтия. — Если бы мне удавались такие наряды — хотя бы нарисовать! А уж носить…
— Уверен, многие знатные особы пожелают носить одежду, сшитую по вашим работам, — продолжил Ринглан, — Спасибо за сравнение, но сдержанность — весьма полезная добродетель. — Это уже относилось к сестре. Та смущённо потупилась. — Вы можете складывать песни — а это немало.
По всему было видно, что Глори редко слышала искреннюю похвалу. Она несмело спросила:
— Неужели это возможно?
— Возможно всё. Главное — верить в свои силы, несмотря на возможные препятствия. И видеть свой счастливый случай, и вовремя… — Сверкнула молния.
— И вовремя ухватить его за пушистый хвост! — закончила Синтия, вызвав у обоих смех. — Однако надо укрыть картины от дождя. Поможем, братец?
— Сударыня, вы не откажетесь принять нашу помощь? — Ринглану стало немного неловко, что он не предложил этого раньше. Он протянул руку к мольберту, чтобы помочь снять картину, но другая рука дрогнула ( на ней всё ещё покоились увесистые фолианты), и книги полетели на камни. Глори метнулась вперёд и попыталась поймать их, но в результате один том выскользнул из стопки и взлетел вверх. Едва не столкнувшись с поэтом, она успела подхватить книгу. На кожаном переплёте было вытиснено название: «Мифы, легенды, сказания, судьбы». Улыбнувшись, Глори вернула её Ринглану
— И кому же тут действительно нужна помощь? — спросила она, чуть склонив голову набок, но не пряча улыбки. Поэт немного покраснел и положил стопку на камни.
— Простите мою неуклюжесть. С нами иногда такое происходит. — Он всё же снял картину с мольберта, пока не начался ливень. — Где вам будет удобно оставить свои творения, чтобы они были в безопасности?
— Здесь неподалёку есть постоялый двор, — ответила Глори, собирая вышивки и складывая мольберт. — Я заплачу хозяину, чтобы он подержал их некоторое время у себя. Как я уже сказала, дома моих картин видеть не желают…
Через четверть часа все трое сидели за столом уютной общей залы на постоялом дворе с несколько хвастливым названием «Перекрёсток судеб». Хозяин, вопреки тревожным ожиданиям, не затребовал много денег за хранение картин. Теперь можно было спокойно поговорить и переждать дождь.
— И всё-таки: почему же вам не позволяют хранить картины дома? Неужели для них совсем нет места? — Ринглан вертел в пальцах перо, собираясь продолжить путевые заметки, которые достал из сумки.
— Дело не столько в свободном месте, сколько… — Глори сцепила руки в замок, глядя по сторонам и собираясь с мыслями, — Сколько в том, что родные просто этого во мне не принимают. Их больше прельщало другое. В детстве меня немного обучали музыке, и родители надеялись, что я прославлюсь как придворный музыкант. А заодно и им достанется множество благ и почёта. Но из этой затеи ничего не вышло — то ли я оказалась не очень прилежной ученицей, то ли учителя так учили, что понималась лишь половина…Я хотела рисовать, но мои рисунки ругали и не хотели в них видеть ничего, кроме блажи. Блажью объясняли и мое желание учиться у настоящих художников — не только по картинам, а под их руководством. Поэтому мне велели учиться на казначея — единственно ради куска хлеба…
Глори немного помолчала, переводя дух. Потом продолжила:
— Нам с сестрой так и было сказано: сначала попробуйте прокормиться, а уж потом душу ублажайте. Дескать, одним искусством сыт не будешь, соловья баснями не кормят и прочее в таком же духе…
— Один мыслитель некогда сказал: «Нужно жить или хотя бы стараться жить ради великой цели. Когда живёшь ради куска хлеба — предаёшь и цель, и кусок хлеба» . Вам ещё не было знакомо это изречение? — Поэт перечитал листок, на котором записывал отдельные фразы, чтобы потом восстановить в памяти весь разговор и не слишком его исказить. Затем изучающе посмотрел на руки Глори, которые как будто ослабили судорожную хватку.
— Да, — задумчиво ответила она, — хотя оно и не было мне знакомо раньше, но вполне отвечает моим мыслям и желаниям. К сожалению, не все это понимают. А что привело сюда вас двоих? Наш город достаточно велик, но вы не слишком похожи на моих земляков.
— В некотором роде это забавно... Но нас привела сюда легенда. Весьма интересная. Мы надеялись отыскать её следы. Нам не известно точно, в каком городе она возникла, поэтому мы не успели далеко продвинуться в изысканиях.
— Что же это за легенда? — Глори оживилась и расцепила руки. — Быть может, мне о ней что-то известно?
— Если это так, вы нам очень поможете. Но даже если нет — мы встретились не напрасно.
— Однажды вечером, — начала Синтия, — мы искали в библиотеке сюжеты для новых песен...
— Примерно пару месяцев назад, когда начали желтеть листья. За одним из столов сидел странный человек в серебристом плаще, склонившись над древним манускриптом. Внезапно он обратился ко мне с таким вопросом:
«Как долго вы ищете то, что вам нужно?»
Признаться, вопрос привёл меня в лёгкое замешательство. Я ответил:
«Иногда долго, иногда идея для стиха выхватывается случайно, просто из раскрытой книги, забытой кем-то на столе. Но к чему был этот вопрос?»
Человек улыбнулся и произнёс:
«Вопрос мой не был праздным. И он относился не совсем к стихам, хотя поэзия — нужное и важное искусство. Я хочу знать — нашли ли вы то, о чём мечтали? Ответы на мучившие вопросы? Достигли ли поставленной цели?»
Я был удивлён — иногда я сам задавал себе эти вопросы, и не находил ответа. Поэтому задал встречный вопрос:
«Быть может, сударь, вы назовётесь? Не хочу показаться неучтивым, но вы задаёте очень странные вопросы для обычного посетителя библиотеки».
Мой собеседник не выказал обиды, сказав:
«Пусть они вас не смущают. Вы можете называть меня Игнациусом. А спросил я всё это для того, чтобы понять, нужен ли вам мой рассказ.»
И было в нём что-то такое, что вызывало доверие, поэтому я ответил:
«Меня преследует ощущение какой-то незаконченности, словно я ещё не принял главного решения в жизни. Я ищу уже много лет, в чём оно заключается. В книгах находятся многие ответы, но этого пока я в них не нашёл».
«Тогда вы разгадаете мою загадку. Я сам пробовал, но мало продвинулся, хоть искал во множестве городов. Где-то я услышал, что есть на свете совершенно особенная книжная лавка. Совсем крохотная. В дальнем углу, в небольшом шкафчике стоят самые разные, но в основном пыльные и потрёпанные на вид книги. Однажды практически каждый может найти там книгу, что ему нужна — порой даже не зная, что выбирает Ту самую книгу. Торговец, почтенный старичок, принимает плату и человек уходит, вот только порой жизнь покупателя изменяется идеями, пришедшими с испещрённых знаками страниц. Торговцы в этой лавке — своеобразная династия, место переходит от отца к сыну, причём живут они очень долго — сын успевает состариться. Но не в этом главная тайна. Дело в том, что основатель династии заключил неведомый договор с неизвестной стороной. Он и его потомки держат в чистоте лавчонку, следят за порядком и получают деньги от покупателей, оставляя их по тому самому неведомому договору себе. Они никогда не интересуются, какую книгу взял покупатель, хотя и всегда знают её цену. А ещё они никогда и ни у кого не покупали книг для своей лавки — шкафчик и так непонятным образом никогда не бывает пуст».
Эта легенда, хоть и была коротка, взволновала меня. Подумать только — возможность заглянуть в книгу, что сможет изменить размеренный ход моей жизни!


Сноска к словам поэта:
" Неточная цитата из книги Дмитрия Емца «Таня Гроттер и проклятие некромага», глава 10. Жизненные правила Ваньки Валялкина, одиннадцатое: «Жить или стараться жить ради великой цели. Когда живешь ради куска хлеба с маслом – предаешь сразу и цель, и кусок хлеба.»"

@темы: Повесть о Страннике